Я люблю Киев

КИЕВСКИЙ ФОРУМ
КУЛЬТУРНОГО ОБЩЕНИЯ
FORUMKIEV.COM
Правила Новое Вопросы Ссылки
КИЕВ ПОГОДА ИСТОРИЯ ТУРИСТУ
N-728-MI-2
Вернуться   Киевский форум > Як тебе не любити, Києве мій... > Справочная Киева > История города

Слёзы войны.

Ответ
 
Опции темы Опции просмотра
Старый 25.06.2007, 19:42   #1
Новичок
 Аватар для Киевлянин
IP:
Сообщений: 321
"Спасибок": 42
Очки репутации: 0
Мнения:
Доп. информация
- Автор темы - По умолчанию Слёзы войны.

источник:




Трагедия Бабьего Яра, которая произошла во время оккупации Киева фашистами, была уже описана в произведениях А.Кузнецова и Е.Евтушенко. С помощью некоторых газетных материалов, рассказов свидетелей, своих домыслов и душевных переживаний, автор рискнул опять затронуть эту тему, написав художественный рассказ о тех трагических событиях. В рассказе изменены имена, но это всё было!

Колька родился в 1938 году, за три года до начала войны. Все события, связанные с этим трагическим временем, в его памяти почти не отложились. Уже после войны, длинными осенними и зимними вечерами, при тусклом свете керосиновой лампы "восьмерик" бабушка, вечно занятая какой-нибудь штопкой или починкой старой и изношенной до дыр одежды, рассказывала ему о том, что происходило в Киеве во время оккупации, о его погибших на фронте родителях, о трагических событиях, которые пришлось пережить в то жестокое время. Затаив дыхание, ребёнок лежал возле тёплой печурки, в утробе которой уютно потрескивали дрова, слушал бабушкины неторопливые рассказы. В такие минуты он даже забывал о зажатом в руке ржаном сухаре, щедро выделенным ему бабушкой из её укромных запасов. Колька вдыхал его ни с чем несравнимый аромат и тешил себя надеждой полакомиться им позже.    * * * После объявлении приказа о мобилизации его отец в тот же день отправился на фронт. Дед повестку не получил и сам пошёл в военкомат качать права. Там ему категорически отказали, ссылаясь на его возраст. Вторая причина отказа была в том, что он когда-то давно был судим за "политику", или, как говорила бабушка, "за длинный язык". Антисоветчина из него прямо пёрла, как из переполненного мешка. По тем временам это было очень опасно, но ему каким-то образом сходило с рук. Но однажды, всё-таки, где-то, не к месту ляпнул анекдотик и получил свои три года. Его направили на строительство Беломоро-Балтийского канала. Дед отличался природным юмором и, как не странно, большим патриотизмом. Он отнёсся к этому случаю с пониманием: -"Раз затеяли такое большое дело с каналом, то кто-то же должен его копать". Правда, время он и там зря не терял - научился играть на гармошке и теперь был желанным гостем на всех сборищах, чем он с удовольствием и пользовался.    И вот теперь, когда Родина оказалась в опасности, он, несмотря на все препоны военкомата, всё-таки ухитрился пристроиться к какой-то военной части в обоз, как он говорил, - "Лошадям хвосты крутить". Видно и там гармошка сыграла свою роль, и вот уже месяц от него не было никаких известий. Бабушка за него совсем не переживала. Она говорила:    - Таких как он сам чёрт боится.    Колькина мама работала в больнице медсестрой. Её мобилизовали в самом начале войны. Выдали форму, зачислили на довольствие и направили служить в военный госпиталь, который располагался недалеко от их дома. У неё были суточные дежурства, но даже в свои выходные дни ей часто приходилось оставаться на службе. Фронт быстро разворачивался и было большое поступление раненых. Коек на всех катастрофически не хватало и раненых располагали прямо в коридорах, а то и во дворе больницы под укрытием наспех установленных шатров.    Их соседями по квартире была интеллигентная семья. Они занимали две маленькие комнатки. Володя был художник, фотограф и заядлый рыбак. Он и Колькин папа выросли вместе, учились в одном классе и были закадычными друзьями. Как-то раз они взахлёб прочитали какую-то книгу о путешествии по Амазонке и всю зиму строили во дворе лодку. Весной они переправили её на Днепр, приспособили к ней парус, и у них получилась довольно сносная яхта. Теперь они могли по выходным дням выезжать на Днепр двумя семьями, путешествовать по речным заливам и протокам, наслаждаясь рыбалкой и водными просторами Днепра.    Володина жена - Дорочка, работала концертмейстером в хоровой капелле "Думка". У Володи и Дорочки было двое детей, старшенькая Лиза и белокурый красавчик-ангелочек Антоша. За год до начала войны у них родился ещё один сын - Сенечка, который своим басовитым голоском постоянно требовал к себе всеобщего внимания. Это у него была такая детская настойчивость завоевать своё место в семье. Учитывая ежедневную занятость родителей, все заботы и хлопоты по дому и за детьми взяла на себя Дорочкина мама - бабушка Ида.    Колькина бабушка и Ида давно знали друг друга и бабушка часто помогала ей по её шумному хозяйству. Если кто-то из них шёл на базар или в магазин, то покупки делали на две семьи. Так они и жили одним дружным коллективом.    * * *    Володя, ещё в бурные 20е годы, вместе с комсомольским добровольным отрядом отправился на уничтожение банды Зелёного. Перед отправкой, на пристане был митинг и они, под воздействием морально-патриотического наркотика комсомольских и партийных агитаторов, практически безоружные, с лозунгом: - "Мы их шапками закидаем!" - отплыли на пароходе вниз по Днепру, где орудовала банда. На самом деле, это была не банда, а хорошо организованное и вооружённое подразделение.    В районе Триполья, где река сильно сужается и берега близко подходят друг к другу, с двух сторон по ним открыли кинжальный пулемётный огонь. Почти весь отряд погиб. Спаслись только единицы, которым посчастливилось прыгнуть за борт. Среди них был Володя.    Ему удалось доплыть до берега, но холодные, осенние воды Днепра оставили ему на всю жизнь память о себе - сильная простуда перешла в воспаление лёгких. Лечения в то время практически не было и случилось самое страшное - он заболел туберкулёзом лёгких, по тому времени совершенно неизлечимым заболеванием. По этой причине его не мобилизовали на фронт.    Дорочка тоже не подлежала мобилизации по причине многодетности. Несмотря на это они с Володей добровольно ежедневно посещали военный госпиталь, где служила Колькина мама, помогали раненым и медперсоналу. Володя оказывал посильную помощь санитарам, а Дора с небольшой труппой регулярно давали раненым концерты. Часто она организовывала выступления и других артистов.    Через короткое время фашисты уже были недалеко от города и госпиталь начали срочно готовить к эвакуации на восток. Колькина мама, Катя, уговаривала бабушку Нину ехать вместе с ней, но та наотрез отказалась покидать родной город и оставлять квартиру без присмотра. Бабушка была уверенна, впрочем, как и большенство людей, что приход фашистов - это ненадолго. После долгих споров и уговоров бабушка сказала Кате:    - Ты, доченька, человек подневольный, военный и обязана ехать вместе со своими раненными и помогать им, а мы с Коленькой не пропадём. Не волнуйся, Катенька за нас. Всё таки - дом есть дом, да и от деда и папы будем ждать весточек.    На том и порешили. Мама оставила Кольку вдвоём с бабушкой и вскорее их санитарный поезд отправился на восток.    * * *    Стремительным темпом враг подступал к городу, готовясь к штурму. Но советские войска, опасаясь полного окружения, оставили Киев практически без боя. Перед уходом были заминировали жилые дома и учреждения на главной улице города Крещатик, Успенский собор на территории Киево-Печерской Лавры и ряд других важных объектов. Город как бы вымер в ожидании прихода врага. В течение почти трёх дней безвластия всюду процветали грабежи и мародёрство в никем не охраняемых магазинах и опустевших квартирах.    Когда враг вошёл в город на долгие два года, стены домов украсились фашистскими флагами со свастикой и приказами новой власти. За каждое невыполнение пункта приказа грозил расстрел. В первую очередь фашисты выселили людей из домов на центральных улицах и расквартировали там свой офицерский состав. Расчёт НКВД оправдался. Ночью начали методически взрываться дома. Поднялась паника. Никто не мог предположить, когда и какой из домов взорвётся следующим. Немцы пытались погасить пожары, но в городской магистрали не оказалось воды. Были брошены пожарные шланги в Днепр, но их постоянно кто-то перерезал. Среди населения поползли слухи о том, что в городе действует подпольная диверсионная группа НКВД.    Так были принесены в жертву войны главная улица города Крещатик и прилегающие к нему улицы Прорезная и Николаевская. Пострадали от разрушений и граничащие с ним районы. Практически эти улицы перестали существовать. Они были покрыты руинами взорванных домов. Были также взорваны все мосты через Днепр. Один из них - уникальный, цепной Николаевский мост, соединявший город с Трухановым островом. Спустя некоторое время был также взорван Успенский собор на территории Киево-Печерской Лавры.    В городе начались аресты. Людей хватали прямо на улицах и на базарах, заталкивали в машины и отвозили в лагерь, расположенный в одном из районов города - Сырец.    Этот зловещный район был уже давно облюбован ещё НКВД и ГПУ, для своих кровавых акций. Тысячи людей были там расстреляны во время репрессий. Так что фашисты уже шли по проторенной дорожке.    К концу сентября на стенах домов появились распоряжения на украинском языке без подписи:    ПРИКАЗАНО*    Всем жидам города Киева и его окресностей собраться в понедельник дня 29 сентября 1941 года в 8 утра возле улиц Мельникова--Докторовской (около кладбища). Все должны забрать с собой документы, деньги, бельё т.п.    Кто не подчинится этому распоряжению - будет расстрелян.    Кто займёт жидовскую квартиру или разграбит их имущество - будет расстрелян.       Мало кто предвидел, что будет дальше. В то время слухи о массовых расстрелах евреев до Киева ещё не дошли. Среди людей поползли слухи о том, что евреев будут переселятькуда-то на другие земли, или в Германию.    * * *    Вечером обе семьи собрались на кухне, чтобы решить, что им делать дальше? Володя был по национальности русский. Его отец был художник. Искусство его было направлено на иконопись. Звали его Никанор. Он расписывал церкви, писал иконы. В поисках заработка семья вела кочевой образ жизни. Как-то раз Никанор получил крупный подряд на роспись церкви в селе Ядловка Черниговской губернии на Украине, куда он и прибыл с молодой красавицей-женой Настенькой и годовалым сынишкой - Володей.    Настя была потомком старого дворянского рода Иконниковых. Это была красивая, юнная девушка, воспитанная в давних традициях своей семьи. Её брак с ...каким-то богомазом одобрения у родителей не получил. В то время семейные традиции отличались исключительной строгостью. Родители поставили Настю перед выбором, или богомаз - или право на наследие. Настя выбрала Любовь.    Целый год Никанор работал под куполом церкви, лёжа на лесах. Помещение не отапливалось, всюду были сквозняки и он заболел. Спустя короткое время он умер. Там, в селе Ядловка, Настя его и похоронила. Домой к родителям ехать ей было заказано и она осталась с маленьким Володей жить в селе.    *Газета "Хрещатик" от 27 сентября 2001 года. Перевод автора.    Село было большое, около сотни дворов. Его богатые земли принадлежали пану Ядло, откуда и название села. Пан очень увлекался лошадями и владел конюшней. У него была особая пара выездных жеребцов, которых запрягали только в парадную коляску на выезд. При конюшне работал конюхом парень-рубаха и красавец Мина. Только он один мог укротить и править этими полудикими жеребцами. Никого другого они к себе даже не подпускали. Помимо этого, он ещё был первоклассный столяр, по тем временам очень почётное и доходное ремесло. Мина тоже безумно любил лошадей и только поэтому согласился работать конюхом на выездной паре, что было не менее для него почётно.    Жену себе пан Ядло привёз из Германии. Совместно они прожили уже пять лет, но Бог так и не дал им ребёночка. Загрустила пани в селе без подруг и знакомых. Языка не знает, нет никого с кем бы пошушукаться.    Как-то раз Мина предложил покатать её по полям и нивам. Согласилась пани, да так ей понравилось кататься, что начала она каждый день подряжать Мину на прогулки. Теперь уже трудно сказать, что больше ей понравилось, прогулки или ласки красавца.    Но слух дошёл до пана. Увёз он её в Германию подальше от украинского соблазнителя. Мина двинулся туда же своим ходом, выкрал кралю и привёз назад. Они укрылись на дальнем хуторе у его родственников. Пан Ядло принял срочные меры по возврату назад своей жены и нагрянул на хутор с жандармами.    Мина был всё-таки, простой сельский парень, а не какой-нибудь абрек с Кавказа, не стал сопротивляться, вернул кралю. Этому поступку было две причины, во первых - она ему уже порядком надоела, да и содержать её было для него дороговато. Вторая и самая главная причина была в том, что ему уже давно запала в душу красавица-кацапка Настя. А немка - это было просто так, кураж. Не пропадать же молодому, здоровому задору!    Прошло какое-то время и событие потихоньку уже забылось. Тем более, село готовило церковь к открытию. На макушку необходимо было воодрузить крест. По давней традиции для этого, обычно, подбирали самого сильного парня, привязывали крест у него за спиной и он, с помощью верёвок и креплений забирался на самую маковку церкви, разворачивался и вставлял крест в гнездо.    Это мог сделать лишь человек, который обладал не только силой, но и большим мужеством. Именно таким человеком был Мина. Он с блеском выполнил эту работу и о нём пошла слава по всей округе. Редкая девушка могла не заглянуться на него. Настя тоже залюбовалась мужественным красавцем. Церковь освятили в сентябре на Николая, а уже осенью всем селом гуляли свадьбу Мины и Насти. Даже пан Ядло не погнушался.       С мальчишеских лет Володя рос в селе среди своих сверстников и очень скоро его уже невозможно было отличить от других мальчишек. Осталось только детское прозвище - Володька-Кацап.    Гены отца перешли к нему и он унаследовал от Никанора способность к рисованию. Окончив школу, Володя поступил в Киевскую академию художеств. Будучи студентом он и познакомился с красавицей, студенткой Музыкально-Драматического института, Дорочкой.    Володя издавна испытывал любовь к Украине, сочувствовал национальному движению и даже был рядовым членом Организации украинских националистов. Он считал себя рождённым на Украине, хорошо знал украинский язык и все украинские обычаи. При получении паспорта он с гордостью назвал себя украинцем. У него было много друзьей и знакомых в мире искусства, в частности в хоровой "Капелле бандуристов", Академии художеств, в хоровой капелле "Думка".    Ида и Дора по национальности были еврейки. Завтра надо было идти на сборный пункт и необходимо было принимать решение как быть?    * * *    - Мы не должны нарушать приказ новой власти. В конце-концов немцы это культурная нация, - выразила своё мнение бабушка Ида. - Так мы таки да будем жить в Германии. Сейчас туда едут тысячи людей.    - Что ты говоришь, Идочка? - возмутилась бабушка Нина. - Кто туда может ехать добровольно? Кому ты веришь? Людей отлавливают как зверей и вывозят туда. В конце концов, ты подумала о детях, о Володе?    - Когда всё закончится, а это, я уверена, продлиться недолго, мы вернёмся назад, - слабо возразила Ида.    - Мама, Вы как хотите, а я больного Володю здесь не оставлю, - твёрдо заявила Дорочка.    Володя молча сидел за столом, наклонив голову. Впервые в жизни ему пришлось столкнуться с разделением людей на нации. До этого вопрос национальности в его семье никогда не поднимался и никто не задумывался о том, кто есть кто. Даже тогда, когда у них родились дети, то не стоял вопрос, как их записать, украинцы или евреи. Записали национальность по отцу, как было принято везде, украинцы.    Володя безумно любил свою жену и детей. Это чувство даже как-то давало ему силы бороться с его тяжёлым недугом. Он никогда не задумывался над тем, кто есть по национальности его жена. И вот, вдруг, его поставили перед выбором. Он поднял голову, обвёл всех взглядом и твёрдо сказал:    - Я обратил внимание на то, что это распоряжение без подписи. Мне непонятно, кто написал это распоряжение? Кто его издал?    Он помолчал, затем, что для него было совсем необычным, встал и шарахнул кулаком по столу:    - Вы никуда не пойдёте! Я вас не отпущу. Мы не будем подчиняться приказам власти, которой не существует.    - Правильно, - сказала Колькина бабушк, - а завтра я вас спрячу в своей комнате, на антресоль. У меня они проверять не будут. Мой старик у них числится как судимый за политику. Он теперь у них, вроде бы как свой. Хоть какой-то толк будет от его болтовни.    - Но они же заберут детей! - с ужасом сказала Ида.    - Нет, детей не заберут, - возразил Володя. - В метриках у них записано, что они украинцы.    На том и порешили.    * * *    В назначенный день толпы людей еврейской национальности заполнили улицы, ведущие на Сырец. Некоторые семьи шли добровольно, но многих из домов выгоняли полицаи. Люди шли нагруженные скарбом, таща за руки маленьких детей. Многие везли на тележках своих престарелых родителей и инвалидов. Эта процессия напоминала какой-то ужасный исход.    Вначале конвоя почти не было. Полицаи, которые сопровождали людей, были доброжелательные и даже помогали пожилым людям нести их вещи. По мере приближения к зловещему месту, конвой начал усиливаться. Дружелюбие полицаев исчезло, они начали покрикивать на людей и сжимать их в плотную массу.    Не доходя до поворота на железнодорожную станцию Сырец, поток людей взяли в окружение дополнительные два батальона полиции. В воздухе резко запахло сапожной мазью и перегаром самогона. Толпу начали притеснять по направлению к Бабьему Яру. Чем ближе они подходили туда, тем слышнее раздавалась ружейная пальба и длинные пулемётные очереди, по которым людям стало понятным то, что там происходит.    Но возврата назад уже не было. Люди были окружены головорезами "Буковинского куреня" и зондеркомандой СС 4-А. Именно они по приказу фашистов осуществляли эту зверскую акцию по уничтожению евреев. По городу поползли зловещие слухи.    Такая неслыханная жестокость по отношению к еврейскому населению была цинично приурочена фашистами к траурной дате у евреев - Судному Дню.    * * *    Бабушка спрятала Иду и Дору у себя в комнате на антресолях. Там, под самым потолком, на полу были устроены две небольшие постели. Через открытую форточку поступал свежий воздух. Снаружи она заложила антресоль старыми вещами.    После обеда стало слышно, как в парадном по каменным ступенькам загрохотали сапоги. Постепенно он начал перемещаться к их двери. В квартире установилась напряжённая тишина. Даже дети прекратили возню и замерли.    Наконец-то раздался резкий звонок в их дверь. Бабушка Нина, как была, в переднике вышла в коридор и молча, не спрашивая, кто там, открыла замок. На пороге стояли два полицая. Один из них заглянул в список:    - В вашей квартире числится две жидовки, которые добровольно не явились на сборный пункт. Где они?    - А я откуда знаю, где они? - подбочинилась бабушка. - Шо я, пастух вашим жидам, чи шо? Утром знялись и потащили свои вещи. И Володька з ными побёг, як чокнутый. Ему, наверное, тоже в Неметчину захотелось. Затем она начала присматриваться к полицаю:    - А ты, случайно, не Гришак, покойного Захара сынок?    Полицай поднял глаза от бумаг:    - О! Баба Нина, це ты? А где дед Микита?    Потом повернулся к другому полицаю:    - Це ж баба Нина, жена Микитки-гармониста, того, що був на Беломор-канале за политику.    - Та той старый чёрт, - как-то странно коверкая речь сказала бабушка, - с самого початку схватил свою гармошку и куда-то подался. Вот уже три недели как нету. Мо к вам побёг?    - Да вроде нету. Как появится, передайте, хай приходит до нас.    - А то как же, передам, передам - закивала она головой.    Полицаи развернулись и потопали сапогами на другой этаж.    - Гриша, - тихонько позвала бабушка, - мо б ты и нас записал на Неметчину? Чи туда токо жидов беруть?    Гришак повернулся к бабушке и тихо сказал:    - Сиди, баба Нина, где сидишь. Те, кто в Бабьем Яру, уже свою Геманию получили. Их больше нема.    Бабушка, как стояла, так и обомлела:    - Господи, Царица Небесная, прости душам невинно убиенным их грехи тяжкие и прогрешения вольные и невольные, и помилуй их - и начала неистово креститься.    На ватных ногах она добралась до комнаты и свалилась на диван. Володя прибежал со стаканом воды и дал ей попить. Ида и Дора выползли из тряпок, спустились с антресолей и бросились к ней:    - Ну, что там? Что они говорят?    Бабушка обвела всех затуманенным взглядом, затем опять попила воды и остановила глаза на Иде:    - Вот так, Идочка. Твоя "культурная" нация пересcтреляла в Бабьем Яру всех евреев, которые туда сами и поприходили.    Спустя некоторое время немцы и полицаи начали отслеживать по доносам оставшихся или тех, кому удалось скрыться.    * * *    Время тянулось медленно. Город был, как вымерший. Редкие прохожие, пытаясь закончить свои дела до комендантского часа, незаметно проскальзывали по улицам, покрытых битым кирпичём и мусором. Стараясь не попадаться на глаза патрулям, они ныряли в подворотни и переулки.    Бабушка Ида и Дорочка безвылазно сидели у бабушки Нины в комнате, готовые в любое время спрятаться на антресоль. Володя, как мог занимался детьми. Школа не работала и ему в этом нелёгком деле помогала старшенькая Лиза. Самого маленького, годовалого Сенечку, Дора кормила грудью.    Четырёхлетний Антоша и трёхлетний Колька возились со своими игрушками. Для них ничего другого не существовало. Они потихоньку пыхтели, вырывая друг у друга, почему-то обязательно понравившуюся обоим, игрушку. Если возня начинала переходить в драку, Володя молча рассаживал их в коридоре на сундуки и мир восстанавливался.    Было бы так и у взрослых! А взрослые, о чём бы не говорили, но разговор начинался и заканчивался одним - Бабий Яр.    * * *    Прошло уже несколько дней. Никто их не беспокоил. У всех появилась слабая надежда на то, что всё потихоньку забудется и благополучно закончится. Кто мог знать о том, что дворнику-иуде их дома уже давно приглянулось Дорочкино пианино. Ему очень хотелось научиться играть на нём гопака. Пошёл он, сердечный, в полицию и очистил свою душонку, мол, как же так, всех жидов забрали, а эти две остались. Непорядок!    Как-то раз Володя открыл почтовый ящик и увидел там какой-то листочек. Взял он его в руки и, - как змея ужалила! Это была повестка о добровольной явке бабушки Иды и Доре в Полицейскую управу. В случае неявки, их доставят под конвоем.    Не забыли и благополучно не кончилось!    Что было делать? Не явиться самим? Придут сюда, арестуют и заберут вместе с детьми. Решили идти. В повестке о детях ничего не было сказано. Значит, дети останутся дома с Володей.    Собрались бедные женщины, посидели, поплакали. Оторвали себя от семьи, от детей и пошли обречённо в Полицейскую управу. Там их сразу же и арестовали. Бедный Володя ходил туда каждый день, хлопотал, носил передачи.    Один добрый человек подсказал ему, чтобы он связался со следователем. Тот вроде бы был членом Украинской организации националистов, сочувствующий евреям, и каким-то образом помогал людям.    На следующий день Володя пришёл в управу и попытался попасть к следователю. Оказалось, что его уже нет. По доносу в гестапо его деятельность расскрыли и ночью он был арестован. Всех подследственных и арестованных, дела которых он вёл, они также забрали с собой.    Теперь делами арестованных будет заниматься гестапо. Слабенькая искра, надежда на освобождения, хотя бы по причине тяжело больного мужа и маленьких детей, начинала угасать.    На следующий же день Володя пошёл в гестапо и просил дать ему свидание с женой и тёщей. Но ему было грубо отказано. Потом сжалились над ним больным и многодетным, и только приняли передачу. Да и за это, спасибо. Если приняли передачу, значит живы ещё бедолашные.    * * *    Однажды утром позвонили в дверь. Бабушка Нина была дома одна с Колькой и присматривала за Сенечкой, а Володя с Лизой и Антошей понесли передачу. Бабушка открыла дверь.    На лестничной площадке стояли два здоровенных гестаповца в чёрных, кожаных плащах. Между ними, как маленькая берёзка среди мощных дубов, стояла Дорочка. Её руки, предназначенные для извлечения из рояла Божественной музыки Баха, Бетховена, Чайковского, были грубо закованные в наручники, как у матёрой уголовницы. Она стояла опустив голову и слёзы текли по её бледным, изнемождённым щекам.    И не от страха перед побегом заковали они её, а для того, чтобы ещё больше унизить, придавить, чтобы она перестала чувствовать себя человеком.    Оказывается, что гестаповцы, привели её покормить грудного Сенечку. В комнате, один гестаповец расположился возле окна, а второй возле двери. Разговаривать между собой строго запретили. Даже помыть руки её сопровождал гестаповец. Правда, освободил от наручников.    Дора кормила грудью ребёнка, что-то шевелила губами и слёзы у неё капали ему на щёчку. Один верзила, стоящий возле окна, вытащил сигареты, хотел закурить. Нервы бабушки Нины были напряжены до предела и она не выдержала, набросилась на него с кулаками, как наседка, защищающая свой выводок:    - А ну, чортяка, выбрось свою вонючую цигарку. Посмотри, - она показала рукой в угол на покуть, - здесь иконы стоят и матерь кормит несмышлённого. А у тебя, паразита, нет ни стыда ни совести!    Тот что-то пробурчал, но сигареты спрятал обратно в карман плаща.    Дорочка покормила ребёнка, затем поцеловала его и запеленала. Сенечка довольно засопел носиком, облизываясь и причмокивая. Затем, обволакиваемый знакомым, ни с чем не сравнимым запахом мамы, сделал "потягуси" и уснул у Доры на руках. Если бы он только мог знать, что уже никогда и ничего вкуснее в своей жизни ему не придётся попробывать!    После этого больше никто Дорочку не видел. Сгинули они с мамой Идой в диких бурьянах Бабьего Яра.    * * *    На следующий день Володя опять пошёл хлопотать, чтобы отпустили пожилую женщину и многодетную мать к своим малолетним детям и неизлечимо больному мужу. Часовой уже знал его в лицо и объяснил ему с помощью жестов, чтобы он сюда больше не ходил. Их здесь уже нет. Сегодня ночью увезли вместе с остальными в Бабий Яр. Затем наклонился к нему и прошептал в ухо, показывая пальцем на детей, чтобы он сегодня же вывез их и спрятал, иначе завтра уже будет поздно. Завтра за ними приедут и увезут. Дети, рождённые еврейкой, тоже являются евреями и подлежат уничтожению.    И повторил, сегодня же вывези и спрячь, иначе у них не будет завтра!    Что побудило этого человека пойти на такой шаг? Ведь он служил в гестапо, а там сердобольные не встречались. Может быть он сам был многодетным? А может быть вспомнил свою семью? А может быть, зная о зверствах, которые творили его сослуживцы в Бабьем Яру, совесть начала мучать? Этого мы уже никогда не узнаем. Можно только молить Бога о прощение его грехов.    * * *    Домой Володя вернулся полностью убитый горем. Он сел на стул и не мог произнести ни одного слова. Бабушка Нина насильно влила в него половину стакана самогонки (ещё дедово изделие) и только тогда он смог всё рассказать о том, что передал ему часовой.    - Я предчувствовала это, - сказала бабушка, - и у меня уже заготовлен план. Надо сейчас же, срочно, пока дворник на работе и его нет дома, одеть потеплее детей, собрать всё необходимое. На Сенном рынке работает извозчиком друг моего мужа. Он возит из Броваров фураж для немецких конюшень. Я его найду и договорюсь, чтобы он сегодня ночью отвёз детей в село Ядловка до твоих родителей. Это далековато от Киева, но зато там их никто не будет искать. Там вы и пересидите эту лихую годину.    - Как же мы туда доберёмся? Ведь зима, холодно, да и мосты все разрушены? - засомневался Володя.    - На Подоле немцы навели понтонный мост. Если он будет закрыт, то поедете по льду. Морозы установились и лёд крепкий. Там есть санная дорога и извозчики по ней ездят.    Бабушка Нина пошла в комнату, что-то там порылась в ящике, спрятала в карман и не теряя времени пошла на Сенной базар. Извозчика она нашла на его месте. Тот, как-раз уже готовился выезжать:    - Ты чего это, Нина, так поздно пришла? Уже базара нет. Кончился.    - Да не на базар я пришла, Овсей. Я к тебе по делу.    - Давай, выкладывай, что у тебя за дело такое.    - Овсей, на тебя одна надежда. Надо вывезти детей из Киева. Иначе им тут смерть. Это дети моей соседки, они наполовину евреи.    - Ты, старая, понимаешь, что говоришь? Как я их вывезу? Да ещё и евреи? Это же верная погибель и для них и для меня!    - Ты не бойся, у них в метриках записано, что они украинцы. Посади их в сани и прикрой соломой. Ночью, кто там будет смотреть? Скажешь, что голодно в Киеве, везу, мол, диточок на деревенские хлеба.    Овсей сдвинул шапку на лоб и почесал затылок:    - Так-то оно так, если немцы, то куда ни шло, им часто бывает лень выходить на холод и досматривать, а если полицаи? Те во все дырки заглядывают.    - А вот чтобы они не заглядывали, на тебе это, - и бабушка Нина вынула из кармана тряпочку, развернула её и на ладони засияли два золотых обручальных кольца.    - Эх, Нинка, Нинка! И чего ты выбрала себе Микитку? Чего ты за меня не пошла? Чем он тебя так приворожил?    - Так уж получилось, Овсюша. Люб он мне был, да и сейчас за него переживаю.    - А где он теперь, наверное в полиции водочку кушает?    - Да нет, Овсюша. С первых же дней на войну подался. Не брали его в военкомате за Беломор-Канал, так он же такой хваткий, что пристроется куда угодно.    - Ты не думай, Нина, - как бы оправдываясь перед ней сказал Овсей, - я тоже хотел уйти с ними, да ты же знаешь, хромой я с детства. Куда мне на войну. Вот и кручусь тут. Ты за детей не переживай. Доставлю, как надо. Будем живы - увидимся и сочтёмся. А золото, извини, возьму, но это только для них, аспидов. Авось, как-нибудь да выкручусь.    - Спасибо тебе, Овсюша.    - Ну ладно тебе, чего уж там. Небось не чужие.    * * *    Всю ночь они пробирались в село. К счастью, на протяжении всего пути их никто не останавливал и не проверял. Все знали, что Овсей возит фураж для немецких лошадей и это послужило ему как пропуск. Но на одном кордоне, уже на выезде из Броваров, их остановили, да и то только потому, что это были знакомые Овсея полицаи и им очень хотелось выпить. Промёрзли, бедолашные ночью. Знали, что у того всегда что-то да найдётся. Выпили по стакану, закусили. Один из полицаев обратил внимание на головки детей, торчащие из соломы:    - Что это у тебя там за детский сад?    - Та то старуха попросила детей отвезти на сельские хлеба. В городе ж голодуха. Вон и хозяин при них, - показал Овсей на Володю.    - Мы тут одного поймали, хотел жиденят вывезти.    - Ну и что вы сними сделали, - спросил Володя.    - А что сделали? - махнул рукой тот, - отправили назад под конвоем. А там, - махнул он рукой в сторону Киева, - знают что с ними делать.    - Но тут всё по закону, - сказал Овсей, наливая в стаканы, - вот, смотри и документы имеются, наши, украинские дети.    - Да мы тебе верим, ты ж свой, - успокоил его уже захмелевший полицай, - ну давай ещё по одной, а то мороз уже до костей пробрал.    Уже когда они приехали в село, до сознания Володи дошло то, что его так мучало и беспокоило всё это время, начиная от киевской квартиры. Ведь в метриках детей есть графа с записью сведения о матери и там написано чёрным по белому, что она еврейка! Как удачно получилось, что полицай не стал читать метрики детей, иначе их бы вернули туда, где "...знают, что надо делать".    * * *    Около двух лет, а точнее один год и девять месяцев бабушка Настя и дед Мина прятали несчастных детей в погребе или на чердаке. Лизе в то время ещё не было 12ти лет, Антоше - 5ти лет и Сенечке - один год и два месяца. Они, бедненькие, как зверюшки, боялись дневного света. По ночам их выпускали во дворик, огороженный сараем, погулять и подышать свежим ночным воздухом.    В селе постоянно находился немецкий форпост, который занимался патрулированием окрестностей. В сельские дела они не вмешивались и жители были предоставлены на "попечение" местного Миколы-полицая, которого жизнь согнула под тяжестью четверых детей и скандальной бабёнки, его жены.    Жизнь в селе проходила относительно спокойно. Изредка через село проскакивала какая-нибудь военная часть. Немцы останавливались, с шумом и гоготом мылись холодной, колодезной водой, отстреливали пару зазевавшихся курей или поросёнка, наспех обедали и двигались дальше.    Как-то раз в хату бабы Насти, где прятали детей, зашла соседка, перекрестилась на икону и поставила на лавку литровую банку с молоком:    - Баба Настя, возьмите, це для маленьких детей.    - Каких детей? - спросила баба Настя, - нет у нас маленьких детей, разве ты не знаешь, что наш Коля и Вера уже давно на фронте?    - Да знаем это мы. Но це для тех жиденят, кого Вы ховаете.    - Кто это "мы"? Кого мы ховаем? Каких жиденят?    Соседка стыдливо опустила глаза в пол:    - Бабо, все ж соседи об этом знают, шо Володька привёз сюда своих детей. Даже Микола-полицай знает.    У бабы Насти ноги отказали и она чуть не упала на солому, постеленную для тепла на полу:    - Да вы не бойтесь, никто об этом никому не расскажет. Что же мы - нелюди, чи що? - сказала соседка, - у меня у самой, вы ж знаете, и батько, и свекор, и чоловик на фронте. Да и у других тоже так.    Женщины сплочённые общим горем, обнявшись и просидели так до самой темноты. С тех пор к бабе Насте стали наведоваться соседи, кто с чем. Кто с пучком зелени, кто приносил полведра картошки или несколько кукурузных початков. Делились всем, что можно. А ведь у самих были дома полуголодные дети. Один раз, когда уже было темно на улице, зашёл Микола-полицай. Положил на лавку подстреленного зайца, махнул рукой и молча вышел из хаты.    * * *    Фашистско-полицайский конвеер смерти продолжался два года. Уже в 1943 году, когда линия фронта начала приближаться к Киеву, в Берлине приняли решение, срочно убрать следы и улики преступления. В Бабий Яр было доставлено свыше трёхсот заключенных. Их разбили на команды. Землекопы разрывали ямы. Крючники вытягивали полуистлевшие трупы и тянули их к печам. Золотоискатели выискивали золотые коронки, вырывали их клещами и собирали в ведро. Строители строили печи. Кочегары укладывали штабелями людские тела и перекладывали их дубовыми дровами. Обильно поливали нефтью и сжигали.    Каждый день оттуда доносилась пальба. Каждый выстрел - это чья-то жизнь. Там же нашли своё последнее прибежище и многие тысячи военнопленных всех национальностей. Было расстреляно свыше трёхсот активистов ОУН. Цыган расстреливали целыми таборами. Моряков Днепровского отряда и Пинской флотилий фашисты вели на расстрел раздетыми, руки их были связаны колючей проволокой.* Свыше ста тысяч расстрелянных людей различной национальности - таков был результат бойни в Бабьем Яру.       Как-то раз, писателю Виктору Некрасову, выступавшему на митинге в годовщину трагедии Бабьего Яра, из толпы возразили:    - В Бабьем Яру расстреливали не только евреев, было много людей других национальностей.    - Правильно. Но только евреев расстреливали за то, что они евреи.**    Долгое время чёрный, жырный, дым стелился по яру. Затем, подхваченный природным сквозняком, потянулся на Куренёвку, а оттуда к Днепру, осаждаясь на его воды. И понёс седой Днепро-Славутич скорбные, спаленные останки несчастных до моря Чёрного-Понтийского через все проливы к морю Средиземному, на вечный покой, где расположена Святая Земля Изралева, куда через сорок дней соберутся все души умерших и невинно убиенных её людей.    Затем дальше и дальше, через Суэцкий канал и пролив Гибралтар - в Мировые океаны, чтобы разнести всему миру о чудовищных преступлениях нацистов.

   .* * *    Однажды ночью, к ним робко постучали в дверь. Бабушка зажгла    тоненькую самодельную свечку и пошла открывать. Колька проснулся, как был раздетым выскочил из-под одеяла и подбежал к двери. При тусклом освещении свечного огарка он увидел женщину, одетую в какое-то рваньё. На ногах её были обвязанные верёвками, так называемые в народе, чуни. *Памятник морякам установлен на Лукъяновском кладбище. Авт. **Сноска автора: "Еврейская Газета". 2005г.    В детской голове Кольки, как-то совсем некстати, завертелась поговорка, которую, где надо и где не надо, часто повторял дед:    - Спасибо Сталину-грузину, что обул нас у резину...    Эта поговорка, да и остальные, которых в запасе у деда было великое множество, часто была поводом для скандала с бабушкой:    Дед только смеялся, затем брал свежую газету с очередными портретами вождей, тщательно её разминал в руках и довольным тоном произносил:    - Во! Есть работа, - и направлялся в туалет.       Колька узнал женщину. Это была тётя Люся, мамина подруга по работе. Он часто видел её в госпитале. - Люсенька, Боже мой, что с тобой произошло? Вы же с Катей уехали с госпиталем!    - Тётя Люся, а где же моя мама? - взволновано вторил бабушке Колька    - Тётя Нина, Коленька, я вам потом всё расскажу. Дайте мне попить водички, и хотя бы маленький кусочек хлеба. Я три дня ничего не ела, кроме сырых грибов.    - Сейчас, сейчас, - засуетилась бабушка и выскочила на кухню. - Ты мне скажи хотя бы одно слово - Катя жива?    Но Люся, прислонясь к ещё не остывшей печки, уже спала. Утром, когда Колька проснулся, Люся с бабушкой сидели за столом и пили заваренный вишневым листоми мятой чай. Люся рассказала им трагическую историю, которая произошла с ними:    - Эшелон отъехал от Киева и в районе Яготина состав попал под бомбёжку. Одна и з бомб попала в головной вагон поезда. Состав сошёл с рельс. Вагоны, забитые раненными, начали переворачиваться. Пламя охватило весь состав. Отовсюду доносились крики о помощи, но помогать было некому. Затем нас атаковал немецкий десант. Фашисты бесжалостно расстреливали раненных. Почти все они и весь медперсонал были уничтожены. Многих бросили там же в лесу на произвол судьбы, умирать медленной и мучительной смертью.    - Как уничтожены? Ведь это же был санитарный поезд? - возмутилась бабушка, - по всем международным правилам они неприкасаемы!    - Но только не для фашистов. Подобного зверства я ещё не видела. Меня ранило и контузило. Я потеряла сознание и пролежала без памяти несколько часов. Очнулась уже ночью от начавшегося дождя. Видно, он привёл меня в сознание. Волна карателей уже прошла мимо меня, и я видела, как они шли цепью и добивали раненных. Некоторых закалывали штыками, видно, экономили патроны. Это же был десант.    - Тебя они, наверное, приняли тебя за погибшую?    - У меня было небольшие, но сильно кровоточившие ранения в голову и плечо. Скорее всего, что так. Они думали, что я уже труп, и жалко было тратить на меня патрон.    - А Катя? Ты её видела?    - В темноте я не смогла её найти. Звать её я побоялась, вдруг немцы кого-то из своих оставили. И только на рассвете я нашла то, что от неё осталось.    Бабушка сидела с каменным лицом.    - Тётя Ниночка, её раненные находились в одном из головных вагонов. После этой мясорубки там никого в живых не осталось. Единственное, что я смогла сделать, это похоронить её останки, там же в лесу. Место я обозначила и запомнила.    Дальше тётя Люся рассказала, с каким трудом она добралась до какого-то села. Там ей оказали помощь, а затем два месяца прятали в стогу сена. Позже, с наступлением холодов, её переправили в лес в небольшой партизанский отряд. Полгода она провела в отряде. У них на хуторе был партизанский госпиталь и она там работала. Затем их отряд окружили карательные службы. Бой продолжался до ночи. Ночью, в темноте, ей удалось с остатком отряда выйти из окружения. И вот, только через три месяца она смогла пробраться в Киев.    * * *    День победы Колька помнил уже хорошо. В этот день, рано утром, их разбудили крики, доносившиеся с улицы:    - Победа! Победа!    Бабушка распахнула окно и они с Колькой высунулись наружу через подоконник.    Победа принесла всем большую радость. Одновременно в их семью она принесла две похоронки. Одна из них - о гибели отца под Сталинградом. От деда поступило аж три письма, в которых он рассказывал о своих военных буднях. Последней пришла похоронка из Праги, где он и сложил свою буйную голову. Теперь они уже остались вдвоём. Чёрным крылом смерти война прошлась и по их семье.    После войны все верили в то, что самое худшее уже позади, но жизнь диктовала свои законы. В магазинах по прежнему продукты выдавали по карточкам. Иногда по ним можно было отовариться американскими консервами. Они были размером с нашу тушонка. Сверху был прикреплён небольшой ключик, с помощью которого можно было открыть баночку. Как-то раз бабушка отоварилась этими баночками на целый месяц. Она открыла одну из них, там были необыкновенно вкусные, цветные горошинки. Так Колька впервые в своей сознательной жизни попробовал конфеты.    Однажды он остался дома один и ему страшно захотелось ещё раз попробовать этих горошин. Он достал из буфета банку, вскрыл её ключиком. Там оказалась какая-то крупа. Он открыл следущую - какой-то жёлтый порошок. Ещё в одной банке были белые зёрнышки, к которым Колька не проявил никакого интереса. Они были твёрдыми и невкусными. Потом он уже узнал, что это были перловая крупа, яичный порошок и рис. Неизвестно, как далеко он смог бы забраться в своих поисках, если бы не вернулась домой бабушка. Вечером он услышал, как бабушка делилась своим горем на кухне с Володей. Тот начал смеяться и успокаивать бабушку:    - Нина Ивановна, ведь всё закончилось благополучно. Представляете, что было бы, если бы Коля добрался к банкам с повидлом и тушонкой? Представьте себе его, покрытого повидлом в перемежку с крупой и тушёнкой. Хорошо, что Вы пришли как раз во время.    * * *    Однажды бабушка соорудила Кольке бутерброд из чёрного хлеба, смазанного ароматно пахнущим подсолнечным маслом, прикрытого сверху кружочками огурца и луком. Колька, потихоньку откусывая эту вкуснятину, вышел погулять во двор. На заднем дворе человек пять-шесть пленных немцев неторопливо разбирали кирпичные завалы. Недалеко от них на ящике сидел охранник с винтовкой и вовсю любезничал с дворовой барышней, не обращая на них никакого внимания.    Колька с любопытством наблюдал за пленными и не спеша откусывал свой бутерброд. Один из пленных, который работал ближе всех к нему, разогнулся и застыл как изваяние, не отводя глаз от бутерброда. Колька не был жадным ребёнком и, отломив кусочек, протянул ему. При этом один кружочек лука упал на землю.    Что руководило тогда Колькой - неизвестно. В то время все, от мала до велика ненавиделинацистов, и тут ни о какой жалости не могло быть и речи. Пленный, как бы не веря, в подвалившее ему счастье, подошёл к Кольке, медленно протянул грязную руку, взял хлеб и молниеносно проглотил его. После этого он поднял с земли кусочек упавшего лука, сдул с него песок и тоже съел.    На Кольку это очень подействовало и он отломил ещё кусок, уже побольше, и протянул ему. Тот взял его, затем позвал своего товарища, разломил пополам и поделился с ним. Тогда Колька протянул ему остаток хлеба и побежал домой.    Дома он наврал бабушке, что уронил хлеб в яму, которых во дворе было предостаточно, и попросил ещё. С новым бутербродом Колька опять побежал во двор. На этот раз он протянул немцу весь бутерброд целиком. Тот взял его, затем вытер об шинель свою грязную руку и ласково погладил Кольку по голове, что-то по своему приговаривая. Рука у него была какая-то твёрдая, шершавая, но очень ласковая и пахла чем-то взрослым. Колька закрыл глаза и почувствовал себя таким маленьким, что ему даже захотелось попроситься на ручки . Ему показалось, что такая, именно такая рука должна быть у его отца! О существований таких телячих нежностях дети, воспитанные войной, даже и не подозревали.    Вдруг у Кольки в глазах предательски защипало и начало перехватывать дыхание в горле. Он почувствоал, что сейчас расплачется. С трудом сдерживая слёзы, он оттолкнулся от немца, развенулся и побежал домой. Там, уже не сдерживая себя, он уткнулся лицом в пахнувший жареным луком и ещё чем-то вкусным, бабушкин передник и дал волю слезам. Бабушка, не понимая, чего он плачет и начала успокаивать его:    - Чего ты плачешь? Кто тебя обидел? Идём, покажешь мне его    Затем посмотрела через окно и увидела, как немцы едят его бутерброд и что-то между собой обсуждают:    - Они у тебя отобрали хлеб? Сейчас я выйду и разнесу этих недобитков. Мало им твоих родителей, мало им Идочки и Дорочки, так они ещё у тебя хлеб отбирают? Кончилось их время!    - Бабушка, не надо, - сквозь слёзы промычал Колька, - он у меня ничего не отбирал. Я ему сам отдал. И в первый и во второй раз.    - Зачем ты это сделал? У нас же у самих нечего есть!    - Мне стало его жалко. Только ты об этом никому не говори, а то меня засмеют.    - Так чего же ты плачешь? Он тебя обидел?    - Нет, бабушка. Он погладил меня по голове и мне показалось, что это был папа. Мне даже захотелось к нему на руки.    Бабушка как-то странно посмотрела на Кольку, затем обняла его и заплакала, приговаривая:    - Сиротинка, ты моя добрая и доверчивая. Как ты только будешь жить, когда я умру.    Представив себя одного, без бабушки, Колька разревелся ещё больше. Бабушка, почти успокоив его, подошла к буфету. Затем взяла в руки половину буханки хлеба, почему-то взвесив её в руке. Тяжело вздохнула и решительно разрезала её пополам что-то бурча себе под нос. Потом смазала хлеб подсолнечным маслом. Подумав немного, положила сверху нарезанный огурец, накрыла его кружками лука и завернула в бумагу:    - На, - протянула она внуку свёрток, - отнеси и отдай ему. Раз уж ребёнка погладил, значит совесть у них начинает просыпаться. Пусть Бог им простит их грехи тяжкие, - она отвернулась и вытерла концом фартука слёзы. Колька опять побежал во двор. Его знакомый увидел его и улыбнулся мягкой, доброй улыбкой. Колька, опустив глаза от стыда за то, что он чуть было не расплакался при нём (ведь победитель был же он, Колька!) и протянул ему бабушкин свёрток. Пленный развернул его, увидел бабушкино кулинарное богатство и что-то опять начал бормотать. Колька поднял на него глаза и увидел - по его грязным от пыли щекам текли слёзы, оставляя после себя светлые дорожки.    Это были горькие слёзы войны.   

© Copyright Горбовец Сергей Владимирович ( [email protected] )

источник: http://world.lib.ru
Киевлянин вне форума  

Ответить с цитированием Вверх

Ответ

Опции темы
Опции просмотра

Ваши права в разделе

Смайлы Вкл.
[IMG] код Вкл.
HTML код Выкл.
Trackbacks are Выкл.
Pingbacks are Выкл.
Refbacks are Выкл.

Похожие темы
Тема Автор Раздел Ответов Последнее сообщение
Воины Света Весталка Политика Украины 3 22.08.2014 21:01
Окончание газовой войны сменилось началом "войны конфетной" Полковник Политика Украины и России 163 17.12.2013 19:13
Мир. 1000 лет войны Alex LM Основной 2 03.12.2010 00:14
Воины Креатива! Кто они? boroda Поговорим ка ;) 1 14.02.2009 10:19
ехо войны... torch Теревені 14 08.11.2007 21:45


Часовой пояс GMT +3, время: 22:48.


Работает на vBulletin® Версия форума 3.х.х. Copyright ©2000 - 2009, Jelsoft Enterprises Ltd.

© ForumKiev.com 2007 - 2021